Игорь Томашевский: «Чувство абсолютной внутренней удовлетворенности весьма небезопасно для человека моей профессии» | статьи на kinoreef

Идеальные манеры, отточенные движения, точное выражение мысли, уверенность во взоре, вежливость и гостеприимство – все эти свойства, присущие Игорю Томашевскому, остаются постоянными в протяжении лет и при общении публично, и тет-а-тет. В его обществе чувствуещь себя так, будто бы находишься на светском приеме для близкого круга людей.

Musecube вновь повстречался с юным дирижером, который в октябре этого года стал художественным управляющим и основным дирижером Санкт-Петербургского Академического Симфонического Оркестра. Встреча проходила в уютной обстановке, располагающей к медленной беседе о роли дирижера в оркестре, о выборе музыкальных произведений, о диалоге со слушателем и о новеньком коллективе.

– Игорь, полагаю, мои 1-ые вопросцы нежданными тебе не будут.

Как работается на новеньком месте? Как складываются дела с коллективом ГАСО? Какие творческие планы у коллектива?

– Естественно, вопросцы полностью ожидаемы. Работается замечательно. С Петербургским Госоркестром у нас довольно долгая история отношений, очень богатая на действия в отношении творчества. Началась она в пору управления оркестром дирижёром Петером Феранцем и директором Юрием Серовым и развивалась быстро – меньше чем через два года меня пригласили дирижировать концерты гастрольного тура в Южную Корею. Мне кажется, уже в то время совместная работа была взаимно увлекательной и удобной: креативное взаимодействие с музыкантами установилось стремительно и без особых сложностей.

В ГАСО весьма увлекательная команда: часть коллектива – музыканты старшего поколения, в том числе, и работавшие с выдающимся дирижёром Равилем Мартыновым; часть –  умопомрачительно стремительно возрастающая и набирающая опыт молодежь. Как будто живое воплощение передачи традиций: естественно, таковой команде актуально нужны неизменные интенсивные творческие искания в плане репертуара, стиля, выработки собственного неподражаемого звучания. По другому таковой оркестр может задыхаться начать просто.

При всем этом ГАСО – городской коллектив, мы должны работать, до этого всего, для петербуржцев. В органичном сочетании этих 2-ух причин  я и вижу свою функцию.

Думаю, нам будет, чем повеселить слушателей уже в самое наиблежайшее время. В планах приглашение восхитительных солистов и дирижёров, скажу без преувеличения, способных вдыхать жизнь в музыкальное произведение, таковых, как Александр Рамм, Мирослав Култышев, Олег Вайнштейн, Миша Татарников, Валентин Урюпин. Не люблю перечислять – постоянно есть опасность кого-то запамятовать и таковым образом ненамеренно оскорбить (Смеётся).

– Какова роль дирижера в определении репертуарной политики оперного театра, симфонического оркестра, камерного коллектива?

– Мы затронули один из самых увлекательных качеств, который и завлекает к данной нам профессии музыкантов: постоянно охото самому выбирать то, что будешь исполнять.

В театре выработка репертуарных решений в основном зависит от способности коллектива: на уровне управления они формируются не только лишь дирижером, но также основным балетмейстером, управляющим оперы… И это идет речь еще лишь о творческой составляющей.

В оркестре у дирижера больше способностей для выбора к выполнению сочинений, увлекающих его самого. Но и в этом случае нужно сообразовываться с интересами, как музыкантов, так и публики.

Все это требуется основательного осмысления. В эталоне дирижер должен полностью трезво все это оценивать на базе собственного проф опыта.

– Какой ты больше дирижер?

– Не понимаю, мне пока все нравится, в том числе дирижирование оперой, балетом. Непременно, симфоническое дирижирование дает несоизмеримо огромные способности для творческой реализации.

Я пока что юный дирижер, у меня есть еще время определяться. (Смеется)

– …из того, что комфортнее?

– Все дирижеры в самом начале собственного пути грезят управлять масштабными полотнами, таковыми как оперы Вагнера, симфонии Малера и Шостаковича. На мой взор, это полностью естественное и хвалебное рвение: как говорится, плох тот боец, который не желает быть генералом.

В тоже время в обозначенном виде оно, непременно, абстрактно. С течением времени учишься отыскивать глубинные смыслы и творчески реализоваться в работе с наименее претенциозными задачками, а когда по-настоящему вникаешь в содержание, заложенное, к примеру, в не настолько обширно узнаваемых и масштабных сочинениях – понимаешь, что убедительная трактовка концептуальных произведений, о которых грезил в студенчестве, просит неописуемого напряжения всех сил даже при наличии приличного опыта. В котором-то смысле, Брамс, Вагнер и Чайковский с возрастом стают далее от тебя: ты понимаешь, какой путь нужно пройти, до этого чем будешь готов взять на себя ответственность за их подабающее чтение.

– Существует ли произведение, которое можешь именовать некоторым своим достижением?

– Увлекательный вопросец… Чувство абсолютной внутренней удовлетворенности весьма небезопасно для человека моей профессии. Тут нужно заниматься, не останавливаясь. Одно из самых моих теплых мемуаров прошедшего года – работа над балетом Чайковского “Спящая кросотка” (в танцевальной версии Жана-Гийома Бара, сделанной им для прославленной петербургской труппы театра балета им. Леонида Якобсона) и его выполнение. Версия, которую мне довелось дирижировать, различается исключительным масштабом: она включает практически всю музыку, сделанную Чайковским для спектакля Петипа.

Мне до крайнего не верилось, что у меня получится соединять все с артистами балета как положено. Тем не наименее, в достаточной степени это состоялось; на мой взор, спектакль был неплох, он прошел на довольно высочайшем музыкальном уровне. В этом смысле могу сказать, что на пару шагов приблизился к тому, что бы мне хотелось.

– Из того, что охото достигнуть, есть типичный Эверест?

– Я не понимаю… на данный момент Эверест – это не потеряться опосля карантина.

– Было несколько месяцев «простоя».  Чем ты занимался?

– Я лично с наслаждением ушел в сидение дома, в книжки, в пробы что-то переосмыслить, даже самому написать. Для человека искусства самоизоляция – нужная составляющая рабочего процесса, она по-своему провоцирует творческую деятельность.

– Если гласить о оркестре?

– С одной стороны, неплохой музыкант продолжит заниматься и в таковых критериях, и не выйдет из формы. Естественно, неизбежно пропадает чувство совместности, ансамбля при выполнении в коллективе, собственного рода «чувство локтя». Но в отлично сыгранных оркестрах это довольно стремительно восстанавливается. Не считая того, человек, живущий в музыке, как мне кажется, даже на подсознательном уровне продолжает заниматься в голове без инструмента в руках. Такового рода мыслительный процесс, к слову – основная работа дирижера. То, что он делает на репетиции – итог домашних изысканий: ты формируешь звучание у себя в голове, это просит суровых умственных усилий. Другими словами, 3 часа репетиции – это 33 часа наедине с партитурой и композитором. В этом смысле, эпидемия отдала широкие способности.

– Это не идет в минус дирижеру?

– Минус, естественно, весьма суровый – отсутствие живого контакта с музыкантами. А дирижирование – это соц профессия.

– Существует ли разделение по спецификациям, когда речь входит о дирижерской профессии?

– Хоть какой исполнитель имеет свою спецификацию. Не факт, что дирижер, который управляет барочным ансамблем, удачно продирижирует оперу Вагнера, и напротив.

Кому-то лучше удается Дебюсси, а кто-то впечатлит публику симфонией Каллиникова.

Недаром наикрупнейшие дирижеры прошедшего, такие как Евгений Мравинский либо Карлос Клайбер, с годами сокращали собственный репертуар, который в итоге ограничивался несколькими десятками произведений.

– За эти годы ты выступал как пианист?

– Уже нет. Я могу время от времени сесть за клавесин и сыграть партию basso continuo в ансамбле либо оркестре, вообразить себя аутентистом (смеётся).

– Но это себе, для души?

– Мне бы весьма хотелось, чтоб у нас больше было больше выполнений для души.

На мой взор, в собственном роде ортодоксальная традиция, когда люди приходят в концертный зал как в храм – замечательна. Но формы общения со слушателем лишь ею не исчерпываются.

– Почему отказался от выступлений в качестве пианиста?

– Смотри, сколько восхитительных пианистов есть, и не у всех есть работа. С композиторами, к слову, то же самое. Есть люди, для которых эта профессия – специальность, которые могут созодать это отлично. И то выходит, что в современном мире далековато не все из их находят для себя применение. “Сможете не писать, не пишите”, гласил Шостакович. Эту позицию я полностью поддерживаю. Я могу “не писать” и “не играться”. Чего же не скажешь о дирижировании.

– Сколько лет ты преподаешь?

– Преподаю 10 лет.

– Что поменялось за этот период времени?

– Конфигурации похожи на те, которые произошли в моем своем восприятии исполнительской профессии.

– Чему ты учишь?

– Стараюсь учить верно читать авторский текст и вскрывать заложенные в нем смыслы. Для этого естественно следует обучить студентов умерять собственные амбиции, в том числе и в плане репертуара.

– Что это означает?

– Автор не с потолка берет все указания, которые он пишет. За каждым знаком стоит некоторое содержание. Если некий элемент в данной нам конструкции ущербен, то она меняет не только лишь собственный наружный вид, да и внутреннюю духовную составляющую. Для студента лучше на высочайшем уровне исполнить наименее сложное сочинение, чем плохо показать себя в репертуаре, требующем способностей, опыта и так дальше. Неправильная психическая установка, которая формируется в таком случае, серьезно усложняет исполнителю жизнь в предстоящем.

– Как можно создать увлекательной ту же симфонию Малера, Шнитке, от которого некие «на стенку лезут»?

– На мой взор, это лишь вопросец готовности человека к восприятию сочинения, сделанного при помощи непривычных ему выразительных средств. Здесь может посодействовать, к примеру, познание контекста эры, в которую произведение создавалось. Совершенно, все необходимо созодать равномерно, в том числе давать публике открыть себе новейшие звуковые миры. В наши времена это в особенности принципиально; весьма не хотелось бы, чтоб мышление людей определялось только форматом, принятым в тик-токе. До недавнешнего времени общей тенденцией было хотя бы клиповое мышление.

– Расскажи, пожалуйста, как приготовить публику?

– Весьма полезны вступительные слова. Пример для подражания – циклы концертов Юровского в Столичной филармонии «Владимир Юровский дирижирует и ведает». Он по ходу концерта дает комменты к сочинениям, которые будут исполняться. Публике необходимо помогать, оборотная связь с ней животворна для артистов. При всем этом музыка академической традиции может весьма много отдать современному человеку.

– Почему нет тогда подготовки в театрах (максимум – это программа)? Исключение – филармонии.

– Ну, не только лишь. В Мариинском, Михайловском театрах проходят лекции перед спектаклями. Что не попросту верно, на мой взор, а нужно. Театр полон условностей. Люди приходят в какую-то атмосферу. И чтоб в нее погрузиться, лучше приготовиться к этому заблаговременно. Если до спектакля добавить элемент подготовки, позже сам спектакль, позже послевкусие, для слушателей это становится реальным сотворчеством. По мне, это весьма здорово, когда слушатель сопричастен.

– Был ли диалог со слушателями опосля спектакля?

– Таковой опыт был, но он ограничен. Для меня в театре первичны артисты. Зрители не на меня приходят, на их. Хотя оборотной связи от собственных слушателей я постоянно рад.

– В новеньком сезоне, что будешь исполнять?

– Трудно пока строить планы. Нужно стремительно войти в форму в соц смысле.

– Игорь, тогда остается пожелать творческого подъема, резвой гармонической адаптации и сработанности с новеньким коллективом. И, непременно, почаще веселить публику увлекательными концертами!

Алена Шубина-Лис специально для Musecube

Фото Алены Шубиной и Вероники Жуковой

Добавить комментарий